Первый холод пробует октябрь,
Молот — вдруг по нам, по неодетым.
И сосед, угрюмый дед, заметил
В первый раз меня
И радостно обнял…

Общежитские дали…
Где гуляли, гуляли
Этажами, домами
И душою
Воздушных шаров,
Километрами
Разноцветных шарфов.

Без-хозяйство идиллий,
Худосочие линий
Рук и ног
И Василеостровских дорог…
Безусловного-полного
Счастья  бродяжные мили…
И песок, и песок на заливе…

Пока еще осталась синь,
Плывут по небу караси,
Не страшно мне шагать,

И начинающей звезде,
И маленькой печной трубе
Над крышею сгорать…

Распустишь лето по травинкам,
По перьям облака в дали,
Сменяешь горы на равнины?..
Дождись любви!

Запрячешь страх вином и елем
Осенним вечером ольхи
И будешь удивляться ели?..
Дождись любви!

В снега заляжешь, в шелк хрустящий,
Дровами в старенький камин,
Затлеешь искрой настоящей?..
Дождись любви!

Когда весной лавиной грянешь,
Тогда особенно смоги
Наперекор теченью… Рано —
Дождись любви!

Зелень моя приветная!
Если спрошу —
Ответишь мне.
А загрущу —
Ивой выплачешь.
А засмеюсь —
Нивой выстелишь.
Будешь мне
Веткой дерева
Версты и дни
Отмеривать.
Самая постоянная,
Юности равная…

Скоро птицы улетят — не зимовать,
А в незримые края обетованные.
Но не всем туда — кому-то умирать,
Для кого-то высока дорога дальняя.

Те края еще не видывал никто,
Лишь во сне мы там летаем бесталанные.
Да поет о том тревожно птица ранняя,
Прячет женщина счастливо под платок.

Нету света,
Негде глянуть,
Некуда себя поставить,
Нечем мыслить.

И одна
На эту темень
Буду формой, буду темой
Вечных истин.

Когда от безумства мира
Я в пропасть срываюсь —
Кентавры, бегущие мимо,
Спины свои подставляют.

Всегда так: и люди,
Но как их тела быстроноги
И древние спины широки.

Мне нравится
Идти под эту грусть,
Что падает на голову, на плечи.
И горблюсь бессознательная — пусть,
Зато мне близок бедный этот вечер
И странные
                тоскующие
                                вещи…

Вот лужи
Прижимаются к стопе,
И улицы торопятся к друг другу.
И я себя не чувствую в толпе
Знакомой, ни чужой и ни подругой.
Как всё же
            мы тождественны
                                   друг другу.

Вот Вы
Боитесь взгляда моих пут,
Как этого дождя или неволи.
Но глаз мой близорук, далек и мудр,
Что всё это сжимается до боли
В одну слезу,
               катящуюся
                              внутрь.

Я б не удивилась, если снегом
Всё покрыла осень молодая.
Холодно в натопленной квартире,
Холодно в объятиях любимых,
Холодно от возгласов и смеха.
Что мне похвала — я так нелепа.
Ничего еще не написала,
Только блажь
На влажных окнах неба…

Насмотришься на кровь,
На пурпур боли голой…
Опухшие глаза переведу
На ноги, на траву —
Она таким зеленым,
Горит таким озоном
Наяву!

Три, несколько секунд
Продлится это чудо.
И вновь поблекла,
Снова как была.
Но легче стало мне
От зелени, от чуткой —
Я истину ее приобрела.

Дорога пыльная
Меня покроет,
А тополя высоко
Устремят,
И солнце оседающее
Скроет
Там,
За плывущие поля…
Поближе к лесу —
На плечо подсадит,
А дальше речка —
По воде, без ног…
Вперед! Вперед!
И только ветер сзади,
Бег-ветер
Пройденных дорог!

В труде загорается сердце,
Трубе уподобятся уши.
О, дайте Титану согреться!
О, дайте Сивилле послушать…

Всё посажено
                 и прополото,
Вновь распахано
                 и засеяно.
Не придется зимой отдохнуть…

Добрый лик — венцу,
Лучший цвет к лицу —
Снег
      на белу грудь…

Нет да нет —
Паутинки след
Проведет по щекам…
Бабье лето
Так горячо разодето…
Цепко
В ножках кривых паучка…

(Н. А.)

Напишешь ли
Мечтательной и бедной…
Я нездорова от
Всей крепости незнанья,
Худа от полноты
Непониманья…
Куда и где,
И гонит и пасет
Тебя твой рок —
И страшный, и бессмертный.

Пойдем,
Зайдем на Корабли —
Кофейни дальше не пропустят.
Хлебнем
Хоть чая и съедим,
Быть может, пирога с капустой.

Как прежде:
Курят и тепло:
Здесь новых баловней увидим.
И меж тарелок —
Сумки, книги,
Беседы умное трепло.

А то —
За столик к нам нагрянут
И с превосходством так оглянут.
Как прежде —
Шумны и не сыты
И головы, и аппетиты!

* ул. Кораблестроителей — студ. общага.

Вспоминаю
наши картонные стены,
Дешевую утварь
И всякое отсутствие мебели.
И даже бутылка шампанского
на столе — была
Золотой и хрустальной…
Мы и не пили,
А губы мочили в прекрасном
                                 будущем…

Громада двинет облаками,
Земля шатнется под ногами.
И мне ль стоять средь бела дня?
Пойду, куда гляжу глазами…
Где есть работа для меня.

Она войдет как дух святой —
Без веса и границы.
Ей тесно будет
В легких и плечах.

Сначала
Я увижу скрипача,
Затем лишь скрипку
В радужных ресницах.

И под конец —
Откупоренным оком
Увижу серебро,

Прижатое мизинцем,
И верховодье
Горного потока…

Еще меньше
На один лист,
Еще длиньше
Ночь на час-два.
Безутешен
На ветру Лист,
Еще глуше
Людвиг-и-ван.

Как духовен
В натиске свет,
Звонче сердце
В холод и дрожь…
И Бетховена
Пойдет снег,
Где-то Ференца
Польет дождь!

Жить в Москве,
А творить в Петербурге.
Спать в кривых переулках —
Ходить на Проспект.

Жить и знать
Свое место и время..
А в дворцах и подъездах —
Квар-ти-ро-вать! —

Здесь, на голых
Просторах и верфях
Устремленными нервами,
В шпорах

Искусства…
Двух столиц-кобылиц
Напоящие
Русла…

Русь — под
Гривою красной
И белым
Пегасом…

(Наде Князевой)

Мы ели по ночам
На старом Росинанте.
Он был кроватью,
Сценой и столом,
Там, в нашей детской…
Выросли из платьев
И просто перешили их потом.

Мы в детской нашей,
Маленькой и тесной —
Теснее дружбы,
Меньше всех невзгод.
И первый университетский год
На лыжах, на картошке
И за песней…

Делились хлебом,
Вздохом и стихом,
Скакали в сны
На добром Росинанте…
Не скоро утро —
Спишь ли, Надя?
Давай чего-то пожуем…

Суетные мысли тараканами,
Зипунами рыжими, карманами,
Длинными усами и антеннами,
Толпами, молвой и даже стенами…

Что ж ушел и не видать?
Что ж долгá твоя затея?
Всё тебе вольнó да дело.
Все-то мне в «остроге» ждать.

По углам холодным выть,
В решето глазеть — идешь ли?
Вся-то ширь — твоя дорожка.
Мне ж — по ножику ходить…

У каждого есть в жизни
Черный день,
И черный человек —
Наш отпечаток.
И мне сегодня
Черную перчатку
Оставили…
Надень меня, надень! —

Вопит шагрень,
Чужая, злая воля.
Но ей не по рукам,
Не по зубам.
Есть черный день
И человек — не боле.
Перчатку же
Хозяину отдам.

Так себя обездолить
Только осень сумела —
На сырое бездомье,
На зимы подземелье.

Почерневшей цыганкой
Сегодня стучалась.
Хлеба ей с полбуханки,
Лука — всё что осталось.

Некому мне рассказать,
Не поплакаться никому,
Даже здесь написать
О таком бесконечном,
          сорвавшемся в вечность
от печали, —
             не могу…
Ведь до меня
         все молчали…

Снова будет смущать умы
Агония голой луны —
Близким, плоским экраном гари,
Тонкой, острой иглою дали…

1
Я плачу в ночь. Пред нею беззащитна.
Опять мои заставы прах развеял.
Моих зарниц испуганных не видно.
Два глаза реки льют
И прямо в Лету…

2
В оправе зеркала
Себя я правлю
И изливаюсь горечью.
Но разве ниже горы,
Глуше горы стали?

Я извергаюсь
Стоном сожаленья
В разломы сердца.
Но так ли глубже бездна,
Нежели мне радость?..

3
Начинаю слезами —
Кончаю стихами,
И опять что-то жизнь подает.
Потихоньку, низами,
Потом уж махая,
Выбираются плечи в полет…

4
Мне жалко
Не пролитого терпенья.
Его я претворила в это пенье.
Оно бы
Многое открыло мне тогда.
Но я уж не вернулась бы сюда…