(1999) Имя Бога


Рождественская звезда

Не спиться тихим Рождеством…
Всю ночь, тепло оберегая
В себе, как свечку под стеклом,
Горю, в стихах изнемогая…

С подружкой-печкой наравне
И с пледом стареньким на пару.
Жизнь где-то дремлет в стороне…
А здесь у нас — Звезда в разгаре…

 
Предновогоднее

С такою радостью бездомной
Иду вдоль праздничных витрин
Из мишуры огнепоклонной,
Из дорогих мерцаний вин.

С такою щедростью пропащей
Не «прилипаю» к дорогим
Подаркам в золоте шуршащем
И потому вдвойне чужим.

С такою нежностью тепличной
Вдыхаю Дедушкин мороз.
С такою верой «неприличной»
О волшебстве твержу всерьез…

 
Святой Николай

Из нашей жизни почерневшей
Вы проступаете, светясь…
Иконовязь… Иконосвязь
С далеким небом изболевшим.

Как радостно глазам ловить
Еще высоко пух Ваш ясный,
И тут, внизу, перехватить
Губами, алчущими красно,

Среди замерзшей суеты
Скользя и падая-хватаясь
За воздух — и не знаешь ты! —
За чуткий посох Николая.

 
Зимнее равноденствие

Жизнь остановится на миг:
И капля удлинится в кране,
Затихнут вещи, и двойник
Вина углубится в стакане;

Замрут нехожено часы,
Окаменеет пыль столетне,
И мыши позабудут сыр
Тащить за дырочки в передней;

И свечи внутренним огнем
Зажгут податливый свой мрамор,
И ночь, и день в посте одном
Посеребрят оконно рамы;

Легенды в людях оживут,
А мифы сказочно в животных;
Взовьется ласкою твой кнут,
Ярмо заблещет подноготно

Легчайшей радостью цветов;
А строки, писанные эти
На ветхом лоскутке шелков,
По ниточкам растащат дети.

 
Мой друг, как сладко засыпать...

(Н. Кумановской)


Мой друг, как сладко засыпать,
Внезапно вспомнив о богатстве,
Каким умеет наше братство
Часы в беседе коротать.

Любуюсь красотой твоей —
Старинных мастеров камеей,
Где хрупко истина давлеет
Над искаженьями идей.

Где выдержанной речи вина
Напоят редкостью глубинной,
И где пройдется нежно кисть

То пыль стряхнуть с вещей влюбленных,
То освежить звучанье полных
Судьбой нанизанных монист…

 
И страсть ощерит пасть...

И страсть ощерит пасть,
Да не найдет поживы
Устам искусно лживым.
И нечему упасть

В когтистый плен ее
И в мнимо-сладкий позыв…
И первый проблеск розы
Дохнет в небытиё…

 
Молчать — молчать и слушать…

Молчать — молчать и слушать…
И слышать — отвечать…
Всё реже, тише, уже
Свой голос расточать…

А больше чувство-ведать,
Держаться на износ
Работой-непоседой,
Молитвами насквозь…

 
Стирая руки до кости...

Стирая руки до кости, — да всё ж не стерла,
И за ночь плоть живая наросла…
Помои вынеся, не вывернулось горло,
И нет, не помутнела глаз роса.

Так прыгай в гущу жизни, в гущу смерти
И дно скреби, как выскребают смерды,

Прозрей в это глубокое окно,
Как только лишь одним царям дано…

 
В боли столько правды и терпенья...

В боли столько правды и терпенья,
В боли ты тиха как никогда
И своей глазастостью оленьей
Главное отыщешь без труда.

И своей недрогнувшей струною
Ты протянешь стольким чистый звук,
Уменьшаясь эгом, как луною
Свет копя ущербами от мук…

 
Черные врата (сон)

(Н. К.)


О, женщина, познавшая любовь!
Настанет день — придешь к вратам ты черным.
Увидишь, как запекшаяся кровь
Темнеет на ветвях переплетенных.

Не медли, перейди — лишь затяни
Ремнем потуже белое исподне,
Чтоб не раздаться вширь от мук в тени
Предательства и властности голодной.

Там, за вратами — белая арба
Тебя сама, без лошади покатит.
А справа похоронная толпа
Чернеющим молчанием спровадит.

Смотри — это живые мертвецы,
Они любовь хоронят и сутанам
За это щедро платят, а отцы
Кадят опустошающим обманом.

Но путь твой дальше… Золотых колес
Скрипит повозка, чутко охраняя
От жалости  к себе — от горьких слез.
Трясет арба, все лишнее роняя.

А вдоль дороги, где цветы росли,
Увидишь столько попрошаек, нищих,
Юродивых, чьи кони понесли,
Детей-заложников и эмбрионов «лишних».

Потом, минуя голую печаль,
Путь в гору заберет, и в тучах пыли
Осевшей, как обломки старых чар,
Закончится он храмом на обрыве.

Музейным хламом, затхлостью несет
Из храма… Хоть чертог сей нелюдимый,
Он свежий вздох твоими легкими вдохнет…
И первый встречный
назовет тебя любимой…

 
Субстанция будущего

Будущее первым снегом
Выпало сегодня…
Губы тянутся за ветром
В таинстве голодном
Сладость собственного неба
За снежинкою вкусить…
Руки — будто бы за хлебом —
Тянутся скорей лепить:
Детям, только взявшим нить
Жизни, дай снежков-клубочков,
А бездетным старикам
Видится снегурка-дочка,
Баба — статным мужикам,
Крепость — воинам мятежным,
А священникам — безгрешный
Не затоптанный покров,
А бездомный лепит кров.
И собаки, и коты
Обеляют восхищенно
И загривки, и хвосты…
Курицы же окрыленно
Ищут между льдинок сонных
Зерна вечной красоты.
А замерзшая вода
Учит рыбок бессловесных
Глубине иной — небесной…
Столько ждет кругом труда!

Снег субстанцией чудесной
Всем рукам доступен.
Будущее повсеместно
Строим, топчем, любим…

 
Человек с бедой

Был просто человек с бедой —
И больше ничего —
В моем дому,
В моем краю
И на Земле одной.

Ему я отдала свой кров,
И ласку, и вину.
Он просто ел,
Он просто пел
И думал про любовь.

Он растворял свой быт во мне
И труд, растил детей.
А я жила,
А я цвела,
Забыв о пище, сне.

Он зарывался в небосвод,
Куда мечта звала.
А я во тьме
И в глубине
Питала сладкий плод.

Я видела его покой,
Его восторг и сон.
А он не знал
Меня, не ждал
И отводил рукой.

Мы так о будущем его
Любили говорить…
Ведь он был
Человек с бедой
И больше ничего.

Ну а когда же вышел срок
Всем бедам до одной,
Он счастью внял,
Да не поднял
И унести не смог…

А я, счастливая и так,
Помочь ему взялась…
С тех пор
Летаю я средь гор,
Зову тебя, чудак…

 
Кисейной барышней душа...

Кисейной барышней душа —
Вся в струнах, в дырочках от флейты…
Играйте, вызревшие ветры! —
И выдувайте, тон держа.

Вся в пяльцах, в детских кудельках…
Растите, спелые деревья! —
В шитье и в птицы оперенье
Иглой и кисточкой в руках.

Вся в брызгах свежих у пруда
И у колодца, у фонтана…
Струитесь, воды! — горно, тало
В поля таланта и труда.

 
Дом

Я так люблю скупые эти стены,
Едва обогревающие плоть,
И черепицу крыши, что не прочь
Протечь снего-дождем попеременно,

И печек бестолковых колоннады
В громоздкой архаичности тепла,
Наш куцый садик с ржавою оградой,
И лесенку, что криво увела

В подвал полусырой, слепой, притихший,
Где всякой твари сыщется уют:
Жуки и комары, коты и мыши
Здесь мирно и доверчиво живут…

Люблю сей кров! — за прямоту и старость,
Со всеми тараканами в щелях,
За дни последние, что здесь прожить осталось,
За гордый скрип в объятиях-дверях…

 
Когда же

Когда же выступят опаловые слезы
В сверкающих подпалинах огня?
Когда витийствуют изящные морозы,
И снегом тишина войдет в меня.

Случусь я, легкая, неведомая ранее,
Осиротею вмиг на сотни верст,
И одиночества нездешние окраины
Мои еще поднимутся и в рост…

Случусь я, недвижимая и чуткая,
И слезы, как бальзам, в глаза вберу…
И самой незаметною минуткою
Почувствую я бога на ветру…

 
Иона

Ах, рыбка-рыбка, кто тебя словил
И острым серебром вонзил
Крючок в твои безгласные глубины?
Я червячок нашла в них невредимый,
И он Ионой мне судьбу свою излил,
Из недр кораллово-кровавых выползая,
Растерзанных и бездыханных недр:
«О человек, живую плоть за метром метр
Вокруг себя убивший, — золотая
Лишь рыбка та, которая живая…
А я из века в век безмозглый червь —
Такая же обманутая жертва…
Один рыбак меня когда-то соблазнил,
Взял в странствие мятежное на верфь,
Преображением мгновенным поманил,
Если взойду я в рыбьи недра
И там пробуду заживо, как некто
Иона — старец и пророк, —
Пока не выбросит на берег, на песок
Меня, плененного, освобожденным рыба…
И те ничтожные песчинки ила, что глотал,
И коими бывал я сыт, тогда
Во мне вдруг превратятся в глыбы
Алмазов радужных, и в зыбь
Небесную взойду звездой я новой
И уж не буду ползать…»
«О, Иона!
Святой и мудрый мученик!» — слова
Из уст моих сорвались целовать
Страдание, надломленные силы
Души великой, что в черве томилась…
Немые крики продолжали извивать
Худое на моей ладони тельце.
Я облила слезой почти безжизненное сердце
Страдальца моего… И вдруг оно
Свело мне пальцы, дернуло плечо
И с силой застучало горячо,
И светом несказанным разомкнуло
Ладонь — алмаз светился в червяке!
И новоявленный Иона по руке
Пополз, обвив мне палец безымянный,
И вмиг застыл он перстнем осиянным…

Живо твое, о Господи, добро!
И острого крючка литое серебро
Округлилось последним здесь изгибом,
Вкруг несоединимое связав…
И в мертвых веках ждущие глаза
Открыла вечно золотая рыба…

 
Тишина

Сквозящая тоской, но и успокоеньем,
Над нами тишина светильник жгла,
Струилась из ковров орнаментным сеченьем
И золотисто в кухне масло пролила,
Мерцала из картин пестреющим покоем,
Сгущалась в шепот возле стопок книг
И в печке догоревшею золою
Таила истины немотствующий крик,
Меняла формы ваз букетами по пояс,
Редела тюлем, тающим в окне,
И вдруг — исчезла, в древний правды голос
В тебе перетекая и во мне…

 
После бенефиса

Как у актрисы,
У провинциальной,
Стоят цветы,
Одеты в простоту, —
В кастрюлях, ведрах,
Тазиках и ванной, —
От бенефиса
Оставляя ту

Живую ноту,
Что благоухала
Рефреном
Через весь пронзенный зал
И в лепестках аплодисментов
Набухала
Бутонами
Невянущих похвал…

 
Бьют ходики...

Бьют ходики старинных
И сказочных времен.
Их отзвук дивно-длинный
Я чувствую сквозь сон.

Потягиваясь сладко
В прозрачной тишине,
Считаю я украдкой
Удары на стене…

Ах, долго еще можно
Калачиком лежать
И маленькою ножкой
В седую даль болтать.

А можно, отворивши
Глаза на пол-лица,
Бесхитростные вирши
Тихонько восклицать,

Всё ярче пробуждаясь
Под тиканье времен
И рифмой побеждая
Смертельной жизни сон.

 
Посланник (сон)

(Свете Белой)


Сегодня голубь спустился так низко,
Что я едва успела подставить ладони,
И так внезапно обрадовалась,
Что дух во мне взыграл.
А сестра рядом
(Мы вместе прогуливались по саду)
Ахнула, рассыпав свое удивленье
Мелким журчащим жемчугом…
От волны нежданной удачи
Мы сразу и не заметили,
Что у птицы в клюве
Что-то еще искрится для нас…
Голубь каждой на ладонь
Положил по прекрасному перстню:
Мне — с золотисто-зеленым оливином
(царем духа),
А сестре — с тонко-розовым сердоликом
(ликом сердца)…
И только трепет благодарности
Поднялся у нас в груди,
Как тут же он охватил крылья посланника,
И птица взмыла, как и не была,
В бирюзовую нежную влажность
Над нами склоненного неба…

 
И поплакала бы...

И поплакала бы —
Да провалы глаз.
И ушла бы вдаль —
Да ноги не идут…
И не знала бы
Этот страшный час,
Да сердце-батюшку
Спать не укладу.
Оно царствует
Не короновано,
Видит затемно,
Слышит за сто миль…
Все-то с болью-ласкою
В безмолвии
Говорит
На весь честной мир.
И в своих
Несметных владеньях
Учит меня жить
Со смиреньем…

 
Когда не спится

Когда не спится,
Крылья век дрожат,
И надоест колодою лежать,
Начну, вливаясь в потаенный ритм,
С великими тихонько говорить…

 
Зрелость сердца

Ах, рябина поздняя,
Хороша!
Рассыпная горсть моя —
Ты, душа.

Молчаливой зрелостью
Налита…
Милостью и смелостью
Облетать

Ты не медлишь, жаркая,
И в мороз,
Ведь давно уж сладкая
Сердца гроздь!

 
Изморозь

(Светлой памяти Эльмиры)

 

По изморози,
По круто посоленной холодом первым,
Иконописи,
Позлащенной (послащенной) отблеском с неба,

Иду я,
С каждым шагом тепла по земле сиротея
И духом
Так нищенски богатея: краснея, желтея…

Ах, осень!
Ты странническое, безумное платье —
По косы
Душа в твоих ярких мгновенных заплатах.

Но час
Оголенья последнего — это великая проба:
Из чада
Костра вознестись над земным тяготением гроба.

 
Обобщая боль

Обобщая боль всех живших ранее
Из нечеловеческих глубин,
Слабая из женщин  —
Руки раню —
Мощным вдохновением своим.

Обхватив изломанно перстами,
Отбелив у снега, отпросив
У смертельной муки,
Нарастает
Радость, земли все исколесив.

Красотой низложены печали,
Смелостью идущих на кресты.
Это больно только по началу,
А потом —
Цветы… цветы… цветы…

 
Похмелье

В который раз себя обманешь
Вином, настоянным в крови.
В который раз просить устанешь
Нелюбящего: — Полюби!

Так больно клетками трезвея,
Наутро целостность ища
И бледным ангелом пред зверем
В ответ крылами трепеща…

И примирив и то и это,
Иное дивно ощутишь
И полумеры полусвета
В кристалле легкости узришь.

Взойдут колокола веселья,
Не ведомые до сих пор…
Но ты опять смолой похмелья
Зальешь их злато-серебро…

 
Горной женщине, сокрывшей свой лик

Обагренною шапкой кавказскою
Гордо встал георгин-джан стотысячный,
Щедро солнцем навыверт обласканный,
Вечной пулей навылет отысканный…

Разве горы затем были подняты,
Чтобы глубже текли реки кровные?
Или чаны с вином переполнены,
Или это сердце народное?

О, нескоро блеснут очи истины
Под платком горной матери-женщины.
Даже шепота вы не услышите
Из прекрасных ее уст немеющих…

Зреет в грудях ее белокаменных
Молоко без вины и брожения…
И стотысячный сын мусульманином
Чистых гор возродится в служении…

 
Веер радости

Свой изящный веер
Бабочка раскроет.
Он обсыпан ветром
Радости мукою.

Искрометных пятен
Разошлись салюты.
Но душе понятен
Их язык причуды.

Столько меда-цвета
Древний шелк впитает…
Тут и на том свете
Бабочка летает!

И склоняет сердце
Голову над нею:
Золотистым перцем
Обновляет веер!

 
Я слышу твое сердце

Я слышу твое сердце час и миг,
Держа за плечи иль ища защиты…
Когда из повторения возник
Ударов колокол излитый.

Я слышу твое сердце день за днем,
Как за цветком ухаживая нежным,
Его не отцветающим огнем
На тихом стебельке надежды.

Я слышу твое сердце столько лет,
Всё открывая новые рубины
В его соединяющем колье
Далеко-близкие глубины.

Я слышу твое сердце жизни все…
Во скольких грудях душу разрывало
В горячей окровавленной росе
Оно призывом алым-алым.

Я слышу твое сердце вновь и вновь:
Оно во мне — стотысячно стучится.
Любви неиссякаемая кровь
Из бесконечности лучится…

 
Астры

Прекрасных вестниц рой над вазой:
В простых ромашковых полях
Лохматых шляп, с открытым глазом,
Тепло желтеющим в зрачках…

Атласно-кудрых амазонок
Взметнулись стрелы на концах…
И пламенеющие зовы
Молитв монашенок в скитах…

И фиолетовые вихры
Полуземных полубожеств…
В спираль заверченные искры
Благоухающих блаженств…

Бледнеющих и раскаленных
Цветущей жертвенностью и
Разверстой тайной опыленных
Из стебля скрытого струи…

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 Следующая > Последняя >>