(2012)


Давай сбежим с пар

Давай сбежим с пар
на Васильевском
дворами, БАНом*,
через мост – в Эрмитаж.
Погодой
мерзко-чудесной
питерской
в рыцарский зал,
любимый наш.

Может, застанем еще
китайцев,
древнюю вышивку шелком.
Никак
на ширме, на веере
древние пальцы
оставили нам
послания знак.

Хоть ты и японский знаешь,
не важно…
А я танцую
все годы без тебя
в Мадридском королевском балете…
Однажды
мы с пар сбежали –
Ты, Вечность и Я.

Умудрились
прийти на свои факультеты
в разных городах
в разные времена.
А вот ведь сбежали
и без билетов
ходим по Зимнему
как шпана

общажно-буфетно-университетская,
одеты
в растянутые свитера,
голодно-счастливые,
постсоветские,
постмилениумные
на вчера.

Хоть тема лекций –
«Конец света», что ли…
Вот и проверим, –
пересидев
в музее, –
старых мастеров школу:
нетленна ли
в своей красоте?

Искусство вечно –
твердят апологеты.
Я бы сказала –
энергия в нем,
когда светло от него
без света.
Вечность.
Прекрасное.
И мы вдвоем.

Наш гид по эпохам –
ангел александрийский,
иногда он сходит
со своего поста
для таких вот
позитивных мазохистов, списки
неприятностей трактующих
как наилучший старт.

О чем это я?
Ах да – о Прекрасном…
Хоть ты на уроках
конспекты писал,
А я – стихи
о нас и о разном…
Кто
хоть раз
от системы сбегал,

разовьет
хороший вкус к перемене,
обострит ощущенья
и свежесть чувств.
Бежим? –
На линии** Васьки
Невой наводнений.
Вот жизни линии!
И крест ангела –
легок и пуст.

*Библиотека Академии Наук
**улицы на Васильевском острове в Санкт-Петербурге

 

 
Утром иду на работу...

Утром иду на работу.
Тело земли в плевках,
Окурках, бутылках, блевоте
И в мусорных тухлых комках.

Стыдно, что так надругались
Над матерью дети Земли.
Дары ее втуне остались –
Под корку асфальта легли.

Их мы не чувствуем больше,
Поэтому в камень рядим
Листочки, травинки… и дольше
Не можем уж зваться детьми.

Скорей, чужаки, мародеры,
Придатки машин и устройств.
А где-то растут помидоры!
Да только не помним их свойств,

Давимся ведь муляжами –
Ими забиты лотки.
Так мало любви между нами –
Под пластиком гибнут ростки.

Черные дыры, верно,
В противовес растут
И всю нашу свалку мгновенно
Притянут к себе и сожрут.

 

 
Не лист, а душу карябаю...

Не лист, а душу карябаю.
Пишу о грустном? Да только
Сопротивляюсь в каракулях
Неизбежности колкой.

Не хочу я такого этого,
Что вижу перед глазами.
Не сумрачного — а летнего.
Не сценарий со снами:

Чужи они и запутанны
В двойном и тройном смысле.
Взлечу над болотом пугалом.
Смешна ведь по жизни.

Терять все равно нечего —
Ни положенья, ни званий.
Моя реальность до вечера
Расцветет вместе с вами!

Я ее так устраиваю,
Что всем тут тепло и уютно.
Медленно, но проваливает
И больное, и мутное.

 
Я всё могу

«Я всё могу», — душа сказала.
И я поверила, в семь лет.
Перронным финишем вокзала
Встречаю лучшее в себе.

Разбег из детства взят. Сомненья
Остались в прошлой темноте.
Я строю дом, ращу деревья,
Облагораживая тем

Пространство, что ношу с собою.
Повсюду, где б я ни была —
Живой слезой, живой водою
Напитываю все дела.

Как на дрожжах растет уменье,
И мастерство в руках горит.
Душа не струсит, не изменит.
И только правду говорит.

 
Выемка, горка. Качусь горошиной…

Выемка, горка. Качусь горошиной…
То стремительно, то вдруг тихо.
Из низин поднимает одно хорошее.
Его так много, когда не трусиха.

Нет, я не трушу. Я ведь круглая.
На трамплинах скачу как мячик.
Сопутствует часто удача крупная.
Душе обтекаемой — всюду удача.

Всем довольной обидеться трудно.
Даже устать, или просто заплакать.
Ведь слёзы они же тоже круглые —
Начинают смешинками прыгать-капать.

Внезапная грусть — как груздь из леса —
Сырой можно есть, ощущая полностью.
Мне изучать ее интересно:
Откуда, зачем — как лекарство для совести.

А к маме когда прикачу, наверно
Она меня не узнает даже.
Я обниму ее крепко и первой…
«Какая ты, доченька, стала!» — скажет.

И, наконец, за меня успокоится.
Заверит, что письма мои сохранила.
А папа, целуя, усами колется!
Но мне, не болезненной, всё так мило.

 
Ноябрь

Ноябрь. Не топят на работе.
Я в шубе, в валенках. Притом
Мир утопает в позолоте,
Какая осень за окном!

И ночью не засну от света
Непотухающей листвы.
Пишу, проваливаясь в лето.
Живу как в первый день весны,

Продрагивая до пробелов,
До новых искренних щедрот.
Совсем кулема задубела!
Разжарилась наоборот.

Что и окошко открываю
Впустить осенний звонкий свет…
Одна на целый мир такая
Мелодия… В ней фальши нет.

 
Что я люблю

Люблю не есть. Люблю готовить.
Люблю не спать, а видеть сны.
Стихи писать, а не злословить,
Все наговоры в речи смыв.

Люблю мечтать — не забываться,
А покупая — отдавать;
Хорошим мыслям улыбаться,
Хорошим людям помогать.

Люблю помочь и слабодухим,
Они не любят — вот беда;
Мотивчик повторить по слуху,
Присочинивши иногда.

Люблю вприпрыжку в коридоре
Скакать и делать колесо.
И вдруг запеть на полуслове,
Когда с работой повезло.

Бежать на гору, как не странно,
И скатываться, поперек
Улегшись; просыпаться рано
И стать в беседе на порог.

Люблю захаживать в продмаги
И там продукты выбирать.
Люблю хорошую бумагу,
Полы, посуду мыть, стирать.

Я рада, когда денег мало,
Ведь никогда их не коплю.
Писать письмо — друзьям иль маме —
Страсть как люблю!

 
Шла с работы…

Шла с работы… а душа заплакала,
Вдруг споткнувшись о листы опавшие.
Что-то в них пробило и закапало…
По угасшему…

Дома, за стеной ревут алкашики.
Тоже плачут, рвутся угорелые.
Что тут душу бедную допрашивать?
Что тут сделаю?

Разряжу мобилку, пробки выкручу,
Холодильник, слава Богу, продан… И
Пусть покой сегодня душу выручит
Первородную.

Человек в простенках обесточенных,
Напряженья сетью не опутанный,
Сможет в лучший сон, не укороченный
Вмиг укутаться.

Пусть моя ячейка лишь отключена
В этом железобетонном месиве,
Хоть мала, но для души излучина,
В небо лесенка.

Ты лети, душа, в миры далекие,
Не боясь меня оставить сонную.
Возвращайся — бодрая и легкая,
Превращенная

В существо божественно прекрасное,
Умное, всесильное и нежное.
Запоется мне с утра ненастного
Лучше прежнего.

Затанцует тело окрыленное,
Просто так, от счастья неподдельного.
Буду в жизнь по-новому влюбленная,
Нераздельная.

 
Воздух городов пространством высосан

Воздух городов пространством высосан,
А колодцы временем отравлены.
Пьем, не ощущая смерти привкуса,
Дышим, задыхаясь уж заранее.

Киборги… в наушниках, в наглазниках,
В клетках с неестественным питанием.
Не разнообразят даже праздники
Жизни, предначертанной заранее.

Ни культуры тела нет, ни грации.
В тридцать лет уже почти развалины.
Мы как саркофаги информации,
Но ошибки делаем заранее.

Совесть прижигаем сигаретами.
Крик души забрел в дымы кальянные.
И привычки не были бы вредными,
Если б не росли из детства раннего.

Радуемся новомодным маечкам,
Им даем сезонные названия.
Как по шахматке гуляют парочки,
И ходы известны уж заранее.

А ведь есть другая жизнь, реальная,
В ней все наши лучшие желания
Исполнимы вопреки диагнозу,
И что ждет — не ведаешь заранее.

Не ищите далеко, ведь сказано:
В нас ее родник, только заваленный
Хламом ложных принципов навязанных
И прогнозов, сделанных заранее.

 
На заре просыпаясь, проснись...

на заре просыпаясь, проснись:
утро все твое, все твое,
сам решаешь, где жизнь, где не жизнь
в пироге ее тесных слоев;

 

 
Такой же как ты

не защищается, не властвует,
не плачет, не повелевает —
идет по жизни, словно царствует,
и путь улыбкой освещает

такому человеку дадены
и этот мир, и все иные,
ведь нет врагов, столпов и прадедов,
в ходу одно лишь слово — «ныне»

всё удается, что задумает,
когда про «я» не вспоминает;
он трудится с азартом удали
и за работой отдыхает,

ведь дело даже маломальское
важно, по-своему красиво;
жилье его — закуток ангельский,
что копит чистоту и силу,

где обстановка минимальная,
нужны все вещи и удобны;
здесь нет божниц — грехи замаливать
и для битья поклонов лобных,

ведь прошлым тут не упиваются,
ошибок старых не свершают,
в поступках, мыслях обновляются
и потому не обижают

других оценкой… вдохновенные
лишь вдохновляются другими…
так будьте же благословенными!
и вы такие же…такие

 

 
Быть гибким

ликующая зелень
всей сущностью горит,
а ты опять бесцелен
и слабнешь изнутри

безличен и беспечен
ленивой пустотой,
а мог быть вечен, вечен —
работой огневой

вот пекся бы о диве,
дивясь сквозь сердца спектр —
и сколько б невидимок
ты вытащил из недр

а думал бы о слове,
читая между строк,
то суетного, злого
сказать бы и не смог

а знал бы, что не нужен
тяжелых жертв обет,
и забывал бы кушать,
чтоб окормить в ответ

такой себе умелец
левша или правша;
француз, китаец, ненец;
крестьянин или шах;

буддист иль православный;
ребенок иль отец…
ты самый добрый, справный
и мудрый, наконец…

так жить совсем не трудно —
росток не устает
быть гибким и подспудно
собой светить вперед

 
Лучистый путь

Отраженным от солнца взглядом,
Полным благости и теплоты,
Ты излечишь и тех, кто рядом,
И себя, если болен ты,
если немощен ты.

Осветишь уголок свой скромный —
Расцветет он уютом добра:
Чистоту навлечет как кровлю
И прогонит собак со двора,
злых собак со двора.

Лишь почаще ласкай глазами
Берег неба и солнца маяк.
И земля запоет под ногами,
И над нашими головами
Код распятья изменит знак:

Не знаменье крестное ляжет
Ото лба через плечи и грудь —
А всей детскости, спешности даже
Рук протянутых, шей лебяжьих,
Взгляда в небо лучистый путь.

 
Благословлю и этот день тяжелый

Благословлю и этот день тяжелый.
Он все равно прекрасен, раз он мой.
Я в нем живу, а сняв привычки шоры,
Почувствую всей полноты прибой.

И что такое жизнь – ведь не иначе,
Как радостное творчество. И в нем
Я стану вдвое зрячей и без «сдачи»
На чье-то зло, на чей-то взмах мечом.

Дела простые жадно переделав,
Энергию труда раззолочу.
И вдвое больше сделать захочу,
И не устану – нет труду предела.

 
Где-то северное лето...

Где-то северное лето
Лишь голубит голубику.
Хоть и сжег июль полсвета —
Там он свеж озерным ликом,
Тих и светел, и прохладен
Беловодьем, болемошьем.
Тут клянут: «…будь он не ладен».
Там же кличут «лепым…божьим».

Боль, не климат, разум сушит.
Истина же за делами:
Изуродованы души
Загрязненными телами.
Оттого давленье морит,
Студень (вместо мышц) из шлаков.
Человеком правят хвори,
А не луг ромашек, маков.

Свет не мил, когда одышка,
Слепнет глаз, залитый потом.
Пораскинешь ли умишком,
Если полежать охота —
Не до солнечных просторов…
О жаре и о зарплатах
Не помогут разговоры,
И не старость виновата,
А забитые сосуды
(Уж не жирною едой ли…).
Разве не логичней будет
Чистить авгиевы стойла?
Где тут логика и память —
Мозг омыт токсичной кровью.
Кондик проще ведь поставить,
Хоть и вреден для здоровья.

Где-то близко-близко знанье…
Словно северное лето
Телу — чистое питанье,
А душе — все блики света.

 
Сколько помню себя — голодала...

Сколько помню себя — голодала.
Потому и жива, не пропала.
А теперь я при жизни в раю —
Все плоды легли в руку мою:
И сладки́, и сочны́, и с кислинкой,
Солоны от природы, с перчинкой,
И пряны́, и жирны́, и чуть терпки —
Всё плоды это, с кустика, с ветки.
Как легко их по праву вкушать —
Не приходится жизнь отнимать
У животных, у трав, корнеплодов.
Плод созрел и упал — у природы
Это лучший питательный дар.
Фрукты, ягоды — солнца нектар.

Сколько помню, жила, голодая.
Видно, чуяло сердце: иная
Предназначена чудо-еда
Человеку — без слез, без вреда,
Без больниц, вечно грязной посуды.
Вот свобода, вот счастье по сути.
Вот поистине век золотой,
До бескрайних краев налитой!

 
Из персиковой серединки лета...

Из персиковой серединки лета
Расходятся лучи обнять весь мир.
Ты им противишься в печали, не изведав,
Какой роскошный созревает пир.

Вздыхаешь о греховности своей
Вместо того, чтоб в тех лучах купаться.
Забудь же о себе и не жалей
О прошлом, хватит в мертвых снах копаться.

Скорее обнови свое нутро
Плодами сочной серединки правды.
Ведь лету же, как солнцу детства, рад ты?
Так пусть дозреет и в тебе добро.

 
Ангел нашего времени

Разжиревший ангел.
Криво смотрит глаз.
И вина, и браги
Выпито не раз.
Не мужик, не баба,
А гермафродит.
Виснет грудь-расхляба
И живот набит.
Неспособность видеть,
Лишь пахать и есть.
Да чайку бы выпить,
Коль и тортик здесь.
Если нет — так купит
И за стол опять.
Пообщаться любит,
Всласть похохотать.
Васильки заплывших
Глаз косят совсем.
Уж стихов не пишет —
Руки в колбасе.
Еле ходит — что же
Не взлетит никак?
Вместо крыльев сложен
За спиной гамак
Из кудряшек снятых,
Пуха и пера —
Чем была богата
Юности пора.
Кормит всех подряд он,
Всем помочь спешит.
И костюм нарядный,
Да нелепо сшит.
И ни в чем нет меры —
Ни в добре, ни в зле.
Ангел, принц дебелый,
Ты ли не во сне?
Хвастаешь что мочи,
Любишь второпях.
Ты хороший очень,
Но скрываешь страх.
Старый друг мой, с детства,
Уж не обессудь:
Нет вернее средства
Правды не спугнуть,
Чем сказать всё прямо,
Без хвальбы и врак.
Ты прости уж, право,
Если что не так…

 
Улыбка

Улыбка в лабиринте пыльных дней…
Цветочное дыхание пролей.
Несу тебя пошагово, в крупицах.
Запнусь о черствость –
О души тупицу –
На время упаду и пропаду,
Ведь света нет.
Потухла.
Вся в бреду
Усталости…
Что толку в умных книгах,
Когда не слышишь осиянных мигов
Единой жизни – трепета в губах,
Улыбки, зачеркнувшей всякий страх,
И в уголках, как на концах вселенной,
Поднявшей небо в человеке тленном.

 
По небу летела дева

По́ небу летела дева:
захотела — полетела.
В сапогах на босу ногу
(вышла после сна к порогу
и — шагнула… к зову сердца.
Не у спела оглядеться,
как…верхушки… крыши… башни…
ровные заплатки пашни…
встречных птиц приободренье
и детишек удивленье).
И пока хотела дева,
и пока этим горела,
ни на миг не сомневаясь,
ни на йоту не пугаясь, —
полоскал подол ей ветер,
а внизу бежали дети,
в жизни всё ей удавалось.
Дева нежно улыбалась
всем, кого она ни встретит,
каждого поймет, приветит.
Не страшили деву грозы,
нерешенные вопросы.
Всё само собой решалось —
пока в радости купалась,
жизнь свою не торопила,
землю с небом не делила,
а жила в пространстве цельном.

.......................................

Но утратила мгновенно
всё — когда зашлась в тревоге:
«Ту ли выбрала дорогу?
Моя легкость неуместна:
жизнь — страдания над бездной».
Дева горько зарыдала.
Так рыдала, аж… упала
с неба — к давнему порогу,
и сломала себе ногу.
Как-то сразу посерела,
постарела, поседела…
Ходит дева с костылями —
веры, догмы, правил, драмы
и примет (на всякий случай!).
Только что-то деву мучит…
Что? Не помнит.
Вспоминает
лишь во сне, когда летает…
В сапогах на босу ногу —
вся, как есть, в свободе строгой:
без прикрас, самообмана.
Дева, ты звалась Смеяной.

 
Унывает… печаль

Унывает… печаль,
Раздражается… скука,
Ноет — слабая воля,
Тоскует — боязнь.
Ободрись, улыбнись,
Оглянись — ведь кому как
Ни тебе внемлют боги,
Любя и смеясь.

Невнимательность лжет,
Придирается тяжесть,
Мрачность душит и ранит,
А дуется — лень.
Поскорее очнись!
Ведь не ведаешь даже,
Как мгновенен твой дух
Для благих перемен.

 
Заживаю…

Заживаю… Ращу и чищу,
Привожу в изначальный вид
Этот остов в объедках нищих,
Этот корень, что в мыслях скрыт.

Долго ль, коротко ли — не гадаю…
Припозднилось нынче тепло.
В новый колер весну макаю!
Хоть по пояс вновь замело…

И синюшные руки в цыпках
Полощу на нещадных ветрах…
Перемешаны боги и цифры,
Враки, глупости в головах.

Обрываю нить пересудов
И не слушаю — не говорю…
Мякоть фруктов питает губы.
Мякоть сердца в ответ дарю.

 
Как весна зиму победила

Этой снежною зимой,
Злой морозною порой
Мир перевернулся —
Даже я… проснулся.
И жена моя туда же,
Мне закинула однажды:
— Я отныне снежная,
Баба очень нежная.
Заруби же на носу —
Я не дам коптить красу:
У плиты стоять не буду,
Драить жирную посуду.

Баба стала… голодать,
А я волком подвывать.

Вскоре баба похудела,
Расцвела, похорошела.
Прямо девочка-весна!
Зиму выгнала жена.
В доме чисто и тепло —
На душе легко, светло…
Подработки столько стало
И энергии навалом.
Дом — не дом, а райский сад:
Фрукты разные лежат —
По лукошкам и корзинам
Яблоки и апельсины,
Груши, свити, виноград.
Дом — не дом, а райский сад.
Тут — орешки,
Там — морковки…
На углу ж, на остановке
Как по нашему заказу
И ларек открылся сразу —
Круглый год фруктовый Спас.
Мир заботится о нас!

 
Опыт музицирования

…что пою – не знаю:
глаза закрываю…
голос сам выводит
стайку мелодий –
и вырастает окрест
целый оркестр…
дирижирую точечно
пальцев кончиками –
то ниже – к скрипичным,
то вверх – к духовым,
соединяя всех их
собственным слухом-эхом,
поющим во тьме…
и видятся мне,
светятся партии…
нотки случайно на взмах
застревают в больших
рукавах –
встряхиваю тихонько
чтоб не вспугнуть тонкого
сияния неба звучащего,
не внести диссонанса
кричащего…
да это ж концерт!
для флейты с оркестром…
гобои, фаготы, трубы –
всё что горло может и губы
«вынуть» из музыки сфер
поверх тактов, цифр,
залигованных полимеров…
ритм меняется загодя –
взмывая, взрываясь
и падая…
медовая плазма басов…
хрустальные соки капели…
вытягиваю голосов
нетривиальные
премиальные трели…
и – как волна из груди –
финал до небес накатил!

 
Белое небо зимы

Белое небо зимы.
Белые сны лихолетья.
В них – бесконечны все мы,
Мир не делим на столетья.

Все – просто дети детей.
И как-то мы заигрались…
Хоть бы окошка в метель! –
Хоть засветить эту малость.

Главное – ночь перейти.
Первая мысль – обогреться!
Солнце встает впереди
И без пяти минут – сердце.

Сердце одно и на всех.
Ты́ тут и я тут же где-то…
Всё стало белым совсем.
Святость – бесстрашие света.