(2014)


Стеклярусный ангел

Леночке Колтуклу

 

Ангел стеклярусный с сердцем янтарным,
С трещинкой в полой груди…
Я замотала
Шарфиком алым
Рану твою впереди.

Ты же поломки своей не заметил,
Сердце в руках протянув.
Как ты наивен,
Что даже светел, –
Что и хотел стеклодув:

Чтоб сквозь такие вот милые мелочи
Свет преломлялся с лихвой.
Но уж, конечно,
Ты не копеечный,
Раз для меня ты живой.

И я всё думаю, что же случилось
С нами, большими детьми,
Если без денег
Мы разучились
Ярко расцвечивать дни.

Дух наш болезненный падает в ночи
Зло и устало – как зверь…
Я обещаю,
Очень и очень
Буду стараться теперь

Не набивать свою жизнь сожаленьями,
Место оставив лучам.
Как бесконечна
Сила мгновения.
Как же зима горяча!
                                          
Лариса Дубас, Киев, 24/XII – 2014 г.



 
Величье северной глуши...

Величье северной глуши
Проглянет в слове на морозе.
Хоть спорь, хоть плачь, а хоть пляши –
Всё с интонацией вопроса,

Всё уточняющей: «Нет ли?»
Единственная сохранилась
В говОре северной земли…
Она одна и пригодилась:

Столь быстро, кратко говорить
Перед природою кромешной
Понудило в слова вместить
Вопрос-ответ – приют надежды,

Что всё вот так, да и не так.
А как должно быть, без изъяна.
Принц Гандвиг наш-то не простак.
А дух Отца – дух океана –

У сельских мудрых дурачков,
Не пьющих, как это не странно,
Толкующих сей мир бочком,
В сторонке от больших экранов.

Величие-то в простоте,
Которое не всякий нажил.
А мат – хожденье по нужде,
Да только ртом – чего уж гаже, –

Окостенение ума
И следом – озверенье сердца.
Из ругани хлобыщет тьма…
А от нее итак не деться:

Полярна вон, как грязь жирна,
Одно спасенье – в долгом снеге.
Набелят жонки полотна,
В Двине полощут да в Онеге.

Глядишь, молочные пойдут
До морюшка тугие воды.
Поморы затемно встают
Перед живой стеной Природы,

Как на молитву – сам на сам…
Дыханье океана веет…
И так – весь день у них как храм.
И так всю жизнь – молчат и верят.

 
Не знаем совершенной доброты...

Если мы уж так сострадаем, так и поступать должны бы в размере нашего сострадания, а не в размере десяти целковых пожертвования. Мне скажут, что ведь нельзя же отдать всё. Я с этим согласен, хотя и не знаю почему. Почему же бы и не всё?

Ф.М. Достоевский «Дневник писателя. Книга 2»


Не знаем совершенной доброты.
Не видим связей общих благоденствий.
Всё отдали б, да страшно нищеты.
Боимся впасть в восторженное детство,

Когда всё видишь сызнова, свежо,
Воспринимаешь жизни дар на веру.
Иной добряк для нас почти смешон.
Но для любви не годны полумеры.

Вот так всю жизнь прокиснуть в мелочах?
В бессмысленнейшем хламе утопая?
Скупы и бережливы. На плечах
Не головы – расчетная кривая.

Нет, я такого счастья не хочу –
Погрязнуть в накопительстве и страхе.
Я спрятала за пазухой пичуг:
И мне, и им – тепло в моей рубахе.

Деньгами от людей не отмахнусь.
Еда, одежда – это ведь нужнее.
Тепло и свет, очаг и кров  и плюс
Внимательность… И дело-то не в ней ли?

В деньгах же, легких, быстрых, – лишь соблазн.
Мы ими откупаемся от нищих.
Двойной соблазн: и нам, и им; и казнь
Пичугам доброты на пепелищах.

 
Триптих «Мгновенья осени»

На дачу

Колючие. Тяжелые. Как камни.
Застрявшие в маршрутной давке зла.
Какие же изношенные. В давних
Болезнях. Не дающие тепла.

Не светятся. Не радуются. Тонут
В прострации, когда даже кричат.
О оскверненные! Глотающие тонну
За тонной горечь мира и утрат.

О соотечественники! Земляне! Люди!
Не слышат, нет. Не видят слез моих.
И давят насмерть. Ничего со мной не будет.
Я даже рада, что в давильне тел и судеб
Увидела и полюбила их.

 

В концерте

Где гений, там уродству нет ведь места.
Особо резал око черный цвет
Одежды на участниках оркестра,
Подчеркивая вырожденье черт.

О радость!
Цельный, солнечный, единый,
Единственный тут в белом и в ладу
Солист…
Так скромно и сорастворимо
Он óтдал себя залу и труду.

Он каждого вознес в такие выси,
Каких не потерять, не извратить.
Он боговедал, богозвал и богомыслил.
Воистину умел боготворить.

За беседой

Ищу студеных вод, морозной глуби,
Чтоб слезы заревые утолить.
Юродивый мой выбор, может, глупый,
Но что еще, горящей, сочинить?

Им выживаю в пору людоедства.
Им в тесноте насилия пою.
Танцую средь развалин душебедствий.
На панцирные истины плюю.

Сдираю кожу прошлых убеждений.
А немощный сосед почти доел.
Он очень слаб и болен, в наважденьи
Поставил мое сердце под прицел.

И снова выстрел! – жалоб, недовольства…
Дымящееся дуло отвела:
Спросила про детей – какое сходство
С его заботами.
Беседа расцвела!

 
Немыслимая любовь

Дворовый. Гладкошерстный. Глаз с подпалом.
УмнО молчит. Глаголет долгий взгляд.
Ничейный. Дачный. Охраняет даром.
Не за объедки. Просто любит. Просто рад

Служить всем естеством своим собачьим.
К реке пришли. Встревожился барбос,
Что я купаюсь при плюс трех, и не иначе
Застыл на морде человеческий вопрос:

«Зачем же в холод-то…» Не бойся, милый псище.
Всё-все, уже оделась. Ну, пойдем?
Мой добрый, вислоухий дачный нищий!
Поскачем, подурачимся вдвоем.

Купить тебе сардельку в магазине?
Ее ты, отвернувшись, пожевал,
Как будто бы стесняясь. Эх, разиня!
Второй кусок-то – котофей сожрал.

Сегодня лишь мы встретились с тобою,
А ты под руку голову подвел –
Широкую, сиротскую… И с болью,
И путаясь в ногах, за мной побрел.

Мы только познакомились и тОтчас
Меня ты почему-то полюбил.
И стонешь, провожая на автобус,
К ноге прижавшись из последних сил.
 

 
Гнев вопиющего в мегаполисе

Не действуете, старые молитвы,
Препятствуете Господу во мне,
Свинцом самоспасения налиты,
Ваш ложный крест – ступенька к сатане.

Умолкните, несчастные невежды,
Опомнитесь! Спасение – в труде.
Я не могу молиться так, как прежде.
Не те слова и образы не те.

Не тот Христос у вас, не те заветы.
О где невинность? Не было ее.
Вы сильных мира приняли – пригреты
Посулами, деньгами их, жильем.

Ни разу против власти не восстали.
Где справедливость? Нищий так же нищ.
Христу не нужно, чтобы вы играли
В закон и в ритуал свечных кострищ.

Анафемы толстым провозгласили,
Но не рокфеллерам – посредникам войны.
Светильники святых ВЫ загасили
Ворованными ризами мошны.

За таинства любви берете плату.
Любви бесплатной! Радуется змей.
ВЫ! Только вы одни и виноваты
В падении обманутых детей.

ГДЕ крестный ход ваш против олигархов?
Зачем же лавки в храме? Вздор свечной!
Столетье за столетьем крах за крахом
Религий и держав… Лишь мрак ночной

Да страх – вот ваши идолы и боги.
А тот из вас, кто князю не служил, –
Сожжен, оболган, проклят, одинокий,
Иль сослан, иль расстрижен, если жив.

Так знайте, есть Христос! Живой, Сердечный!
Он всех детей – истерзанных, больных,
Несчастных, голодающих, увечных,
Отверженных, «неверных», не въездных –

Он каждого нашел на пике боли…
Без литургий, записок и Суда…
Всего одной своей лишь Божьей волей…
Которой вы не знали никогда.

 
Танец агнцев

В любви юродствуй, не стесняйся.
Нагое сердце отпусти.
Всей глубине страды отдайся –
За вдохновением расти.

Минуя логику убожеств,
Забудь про внешний вид и блеск:
Держать лицо не смей, не можешь!
Выныривай из догм на всплеск

Неузнанного огневого,
Сметающего тлен в телах.
В любви нет среднего… второго…
Одно и всё – в твоих руках.

Первостепенная… бесславность.
Превосходящая… тщета.
О нищенствующая сладость!
Ничтожная – о высота!

Как в перевернутых лекалах,
В любви нет правил, сдулся суд.
Один лишь танец агнцев малых,
Безвестных радостников труд.

 
Сердце подвенечное

Книги разом опротивели,
Кроме тех, что всех любимее.
Открываю двери в Киеве,
Выйду ж – в неисповедимое.

Ничегошеньки не знаю я,
Всё впервые словно делая.
Шелуха любви бесславная
Опадает, неумелая.

Ше-лу-ха… Улыбкой дитятко
Зачеркнет все горы знания.
Вмиг преобразит невидимый
Гибкий воздух созидания.

Это хлеб наш и наитие,
То, что не отнять мучителям.
Это наше добробы́тие
От добрейшего Родителя.

Фильмы все скучны заранее.
На концертах – гордость техники
Исполнения – хлестания
По нежнейшим струнам вестника.

Потому сижу в затворе я
И внимаю сердцебы́тию.
В нем все книги, все истории
И все главные события.

На работе или в транспорте,
На торгах ли мегаполиса
Сердцем строю, сердцем странствую
И молчу сердечным голосом.

Говорить-то в общем нечего,
Ведь не знаю ничегошеньки,
Кроме сердца подвенечного
В дымке солнечного крошева.

 
Жалость их – просто слезливая трусость

Жалость их – просто слезливая трусость.
Невыносима как жало, как глупость.

Жалят и жалят, в любви заверяя.
Только ведь глупой любовь не бывает.

Вздохи и ахи, призывы спасаться.
Письма – как повод собой умиляться.

Общие фразы бессмысленных строчек.
Я им подругой была, даже дочкой.

Им дискомфортно, поэтому пишут,
Спрашивают – не о важном…о лишнем.

Не по себе им, вот дух и теснится:
Прошлым питаются, прошлое снится.

А доискаться причины тревоги?
Истинной боли их жизни безногой?

Тихо осели в достатках, в режимах.
Неповоротливы и недвижимы.

Всё говорят, говорят без умолку.
Только любовь-то молчит, вся в сторонке.

Ведь она действует молниеносно:
Видит – и делает. Всё очень просто.

Нечего тут приплетать паутину
Тухлой политики, пошлой рутины.

Всё очень просто, что кажется сложным.
Примут ли то, что их вера безбожна?

Разве признаются искренне, честно:
«Нам ничего, ничего неизвестно»?

Разве за друга жизнь отдадут?
Всей своей сутью за правдой шагнут?

И ужаснутся ль общественной фальши?
Буду молчать, как молчала и раньше.

 
Обжигающая молитва

обжигающей,
как взошедшее солнце в груди,
ты молитвой пронзись,
путь искомый труди

вот же, чувствуешь,
как твой загнанный вздох потеплел
и обнять всё вокруг
ты до слез захотел

с благодарностью,
превышающей рамки, сверх норм
ты целуешь сердца
как юродивый вор

лишь ворующий
«здравый смысл» и нарушив покой…
обними и беги!
тот настигнет – кто свой

то-то радости
будет вам, породнившим уста!
познавай не канон,
а живого Христа…

 
Стоят поэты в тупике...

Стоят поэты в тупике.
Стоят, страдают в одиночку.
Давно поставили бы точку –
Но вера, вера в кулаке.

Зажата крепко – это всё,
Всё, что осталось от харизмы.
Поэты далеки от жизни,
Но жизнь без них – ни то, ни сё.

А то бы… жили «по-людски»!
Обедали б по расписанью…
Но там, где духа ликованье,
Не тлеют жиром шашлыки.

Провидцы радостей иных…
Иных… Им иночество в пору.
В миру б монахами, которым
Любви хватило б за троих!

Струились вдумчиво, светло,
Не сожалели б о награде,
Сама бы жизнь была отрадой,
Влюбленных – нежностью б влекло.

Работа, постничество, свет
Хранимой кротости ребенка…
А так… полна, полна солонка
Невыплаканных слез и бед.

А так… тупик… тупая боль…
Тревога за детей, Россию…
Ни противление насильем,
Ни слава, ни мессии роль,

Но вечных будней волшебство,
Бессчетных празднований мигов…
Всё это ваше! Не вериги!
И не кресты! И не вдовство!

 
Ангел северный

Ангел северный – поэт:
Горя много – счастья нет.
Пустошь чуди белоглазой…
Хочет ангел восвояси.
Тут чужбина, гиблый край.
Мне же – беловодный рай.
Вся поэзия – в раздолье,
В снежной взвеси мукомольной.
Жёнка я, а не поэт.
Ягод много – горя нет.
Зреют в травах перезвонных!
Накормлю гостей бездомных.
А свои сыты́, небось.
Ангел северный – мой гость.

Како скрушно, како дальне
Твой родимый угол, странник.
Долетишь ли, коль ослаб?
На, поешь, я принесла.
Да пойду, в сторожку к деду…
Ты живи тут и обедай.
Денно буду приходить
Баню и избу топить.
Жёнка я, а не поэт.
Дела много – горя нет.
Выздоравливай, набожный,
От тоски своей залёжной.
Может, и у нас найдешь
Свет, в  котором запоешь?
Смысл, поди, и в этих топях…
Ох и ладно баньки топят.
Улица-то ожила!
Я тут чаю принесла.

Жёнка я, а не поэт.
Пряжи много – горя нет.
Вот сошью тебе рубаху,
Поясок сплету да с бляхой –
Солнца коло-колограй!
После бани надевай.
Прогуляюсь в лес к медведке,
Там на бортях – чистый не́ктар.
Уж шиповник поспеват –
С медом-то как мармелад!
Жёнка я, а не поэт.
Деток много – горя нет.
Вон их цельная деревня.
Пострелят не сманишь бреднем,
Только ласковым словцом,
Иль рассказом, иль резцом –
Им по дереву мудруем;
Травы ищем по Кокуе*;
Вышиваем, иль плетем,
Иль цветную глину мнем.

Жёнка я, а не поэт.
Песен много – горя нет.
Складываем их в охотку.
Дед поглаживат бородку,
Улыбается мальцам,
Приглашает их «на цай»,
С яблочками, желудями
И с кедровыми сластями.
Подпевает, крутит ус:
- Гож! Ёлусь по ёлусь!**

Жёнка я, а не поэт.
Где живу – там горя нет.
Нету радости глубоче,
Чем лелеять угол отчий,
С каждой травкой толковать,
Землю с небом обнимать.
Уж на что и руки да́ны!
Нам и делать день желанным.
Жёнка я, а не поэт.
Ангел – северный рассвет.

* Кокуй – Иванов день, Ивана Купала.
** Ёлусь по ёлусь! – «Хлеб Соль!», «Да будет так!», «Хорошо!»

 
9 дней

Радость, радость! Где ты, чистая!
Где ты, детская, хорошая!
Мук не выдержав, не выстояв,
Язвой хвори запорошена.

Только умершие – заново
Понимают слово радости:
Нет огня и страха адова,
Нету боли, нету старости.

Но живущие упорствуют,
Часто молятся и крестятся,
Загребая небо горстями,
Вверх выстраивая лестницу.

Да ступени – вавилонские!
И от крови пальцы слиплися,
Колбасу рубая конскую,
Из коней апокалипсиса.

Жизнь – осмеянная дурочка,
Что живым живое прочила.
В пустоту играет дудочка,
Пробивая ложь пророчую.

Но глухое почитание
Страха божьего вменяется.
Разделить людей питанием?
Вера в пищу…получается?

Все же блюда – ритуальные,
К одному, к другому празднику.
«Кто не с нами, христианами,
Те больные безобразники».

Невдомек им, что христовая
Кровь не в забродивших градусах.
Что́ же, ударяя в голову,
Поражает мозг безрадостный?

А закваска? Те ж бактерии,
Чьи токсины ядом мечены.
Тело Бога – в кафетерии?
Тело Господа – испечено?

Почему б не причащаться нам
Свежим соком виноградинок?
Почему б не насыщаться, как
Делали эссеи  ранние?

И ведь черным же по белому:
«Не убий» – об стенку сказано.
Бойни, кухни, базы спелою
Жуткой вишнею измазаны.

И милее кара Господа,
Гнев и страшный суд с пророками.
Уж всего себя, до остова,
Человек проел пороками,

Окороками, зароками,
И оброками, и браками,
Долгостройками и сроками,
Дураками и бараками.

Жили-были как прапрадеды,
Ели-пили так и будем впредь,
Чтобы причитать над «праведным»:
«Лучших Бог берет и губит смерть».

Все ж болезни – от питания,
От убийственной традиции.
За столом не радость – мания
И благополучья фикция.

Слезы, вздохи по покойному:
«Кабы знать»… «Да если б вовремя»…
…Трепыхалась свечка, словно бы
Чушь опровергая скорбную.

Лишь душа, душа умершего
Знала радость несказанную.
Ликовала как безгрешная
И была такой… С бескрайнею

Единясь любовью Господа,
С самым любящим Родителем.
…За столом спаслись от голода.
Пожалели душу. Выпили.

И пригнуло, не оставило,
Чувство и игры, и глупости,
И постыдного бесславия,
Бестолковости и трусости.

 


«Человек забыл себя, утратил свое назначение, призвание – радость. В чем она? Запечатлеть в себе Христа внутренним составом, всем своим сокрытым и явным существом. И божественным потенциалом свидетельствовать о себе как о новом творении.

Инквизиторский грехоцентризм  поставил мир на грань гибели и привлек люциферовы врата дьяволоцивилизации. Тысячи летучих мышей кружатся над городами и впиваются в несчастных по причине того, что церковный колокольный звон вещает только об одном: грешные, ничтожные, ни на что не годные…

Ничтожно видеть грех! Оскорбительно фиксировать больного на его болезни. Где способные вдохнуть в него радость чудесных перспектив? Где светлые строители, могущие распахнуть новые двери и врата и сказать им: «Выходите, вы свободны!» – «Как? Мы свободны? Мы погибнем! Мы привыкли к зловонным лужам и городским миазмам. Мы не можем без наших помыслов и ближних, привычного уклада и врожденных предрассудков, без общепринятых норм и привычных ходов». – «Выходите! Вы свободны».

Блаж. Иоанн

 
Чтоб не мучить других и себя...

Чтоб не мучить других и себя,
Хватит к людям, в их судьбы врываться.
Жизнь опять потечет, не слепя
Блеском встреч и внезапных оваций.

Жизнь нас всех разведет по кривой,
К идеалам, для каждого разным.
Быть собой – возвращаться домой
И от скуки не впрыгивать в праздник,

Как в последний вагон, на ходу.
Неизвестно, куда он заедет…
Быть собой – быть с прощеньем в ладу,
Старикам помогая и детям.

Быть собой – не терзаться ничем,
Занимаясь одним интересным,
Не имея понятья зачем,
Совпаденьем считая чудесным.

Видеть в зеркале то, что внутри,
Находя красоту и здоровье.
Не зацепят слепцы, глухари,
Что застряли в топтанье слоновьем.

Не затопчут ни быт, ни нужда –
Денег, времени столько не надо…
Как статист ты всю вечность прождал
За чужими кулисами… ада.

 
Черный огонь

Тяни ручонки свои детские,
Обнять доверчиво тяни.
Хоть обступают хари мерзкие
И длинно-тягостные дни.

Природа, даже та – растаяла,
Уйдя в чистейшее тепло.
Но человек – скотина стадная,
Заматеревшее трепло.

Сейчас одни лишь псины тощие,
Одни не лезут говорить.
Тяни ручонки – лишь на ощупь и
Возможно масла не подлить.

Во тьме огня черногорящего
И пожирающего стыд
Тяни ручонки свои зрячие,
Ведь только в них и смысл сокрыт.

Какая сила оградимая
В двух тонких ниточках души.
В час зверя, чуткая, любимая,
Бесчеловечность сокруши.

 
Мы близко подошли друг к другу...

Мы близко подошли друг к другу
И откатились как шары.
Холодные шары испуга
И отчуждения жары.

И нету видимости вящей,
Чем эта видимость вещей:
Лишь видимость умов парящих…
Профессора прокислых щей!

Так игнорировать… открыто,
Открещиваться хлестко… в дых…
И дружба бесами зарыта,
Сожрал зубовный скрежет стих.

Дай Бог, чтоб всё же я ошиблась
И не нарушила ваш ритм
Жить без меня душе на милость.
А я-то думала: горим!

А я-то обольстилась встречей:
Пылали ж истины стихов?
А мирный Питер переменчив…
Военный Киев всё таков.

 
Мир не спросит, чего я хочу...

Мир не спросит, чего я хочу.
Не хотящий – по праву и счастлив.
Я и сам веселюсь и лечу,
И не множу обид и напраслин.

Всё что нужно сейчас и потом –
Это чистые, новые клетки,
Ведь из них создается фантом
И реально, физически крепнет.

Я и сам и корабль, и весло,
Парусами полощется платье.
Подтолкну все печали на слом –
Не хочу ни считать их, ни знать их.

В поле выйду, вздохну широко́ –
Я и сам целый воин по праву!
Бо́льших свет и не знал дураков,
Как и, впрочем, не знал себе равных.

 
И снова начало пути (3 Dа)

И снова начало пути:
Вместо улыбки – гримаса,
Вымученно в утиль
Сдается время, по часу.

В начале пути одинок
Всяк маломальский воин,
Но опыт вчерашних дорог
Удвоен, а в сердце – утроен.

На новом пути всегда
Буксуют старые мысли,
Но ожидают три «да»,
Что три ореха разгрызли:

1. Путь всё еще открыт.
2. Путь для тебя оптимальный.
3. Ты до сих пор не забыт
Ни Богом, ни жизни тайной.

И тайна сия велика
Есть, как была и будет.
И не в чем себя упрекать,
И годы тебе не судьи.

Откажись от всего наперед,
Оттолкнись от точки опоры,
И Землю перевернет,
И ямы вывернет в горы.

Рот закрыв на замок,
Уйдя в себя без остатка,
В начало пути, без дорог,
Не зная куда, украдкой,

Не радуясь, не скорбя,
Не жадничая, не транжиря,
Ты обретаешь себя,
Как и всё в этом мире.

 
Дождись любви (спиричуэл)

Распустишь лето по травинкам,
По перьям облака вдали,
Сменяешь горы на равнины?..
Дождись любви!

Запьешь свой страх вином и элем,
Осенним трепетом ольхи,
Смолой вечно-зеленой ели?..
Дождись любви!

В снега заляжешь, в шелк хрустящий,
Дровами в старенький камин,
Затлеешь искрой «настоящей»?..
Дождись любви!

Отринешь толки, пересуды,
И выжмешь правду из груди,
Проголодаешься до зуда?
Дождись любви!

Растянешь годы на столетья,
Заменишь цифры на нули,
Устанешь, никого не встретив?
Дождись любви!

Рассеешь все свои сомненья,
Достигнув логики судьи,
Не ожидая вдохновенья?
Дождись любви!

Весь мир лежит как на ладони
И ты хозяин всей земли,
Живешь в дворцах, а нету дома?
Дождись любви!

Забудешь, кто ты и откуда,
Счет потеряешь дням своим,
Не ждешь ни радости, ни чуда?
Дождись любви!

Отрапортуешь, как на службе,
Отдав свой долг в кругу семьи,
И больше ничего не нужно?
Дождись любви!

Ты добр, порядочен и всё же
Всю жизнь  как рыба на мели,
Процент свободы так ничтожен?
Дождись любви!

Придумаешь свой мир, свой принцип,
Как правят духа короли,
Какому богу помолиться?
Дождись любви!

Создашь ли памятник нетленный,
Себя в искусстве проявив?
Не избежишь иллюзий плена…
Дождись любви!

Когда весной лавиной грянешь,
Тогда особенно смоги
Наперекор теченью… Рано —
Дождись любви!
Дождись любви!

Будь милостивым без обмана,
Правдиво, искренне живи.
Любовь приходит лишь к упрямым.
Дождись любви!
Дождись любви!

 
Всё не вкусно. Пора голодать...

Всё не вкусно. Пора голодать.
Пить лимонно-медовое солнце.
Рано-рано для жизни вставать.
Обливаться водой из колодца.

Упрощая и быт, и наряд,
Обостряя все органы чувства…
Если всем не доволен подряд,
Не находишь отрады в искусстве,

И бессмысленным кажется день,
И заучены телодвиженья,
Не находится искренних тем
Для беседы, и нет достижений,

Перестань беззаветно жевать
Для конвейера переработки.
И пробьется в глазах благодать –
В чистых светочах, ясных и кротких.

 
Вверх

Зализанные слезами виски
Волос, затянутых в хвост…
Опять мы к истине так близки,
Как шаткий веревочный мост.

Безумно условный в разодранной тьме…
И где ж еще можно так драть
Шкуру друг с друга? На самом дне
Морока денежных драк.

Канатная, из надорванных жил…
За обрывок, пока висим,
Хватается «не умеющий жить»,
Но умеющий не просить,

Думающий поверх голов
В ошметках погибших миров,
Всеобщего помраченья умов,
Рекламствующих городов.

На запястье, сермяжную, намотав,
Очевидную до простоты,
И как страховку в горах завязав
Потуже пояс беды.

Выжил… сначала подохнув для всех –
Неприглядной правдой стянул
Волосы, дыбом вставшие вверх,
А схватившись за них – сиганул…

вверх…

 
Актуальное искусство

Кино угасшее светило,
Театра нарочитый блеф.
Душа шагнула дальше мира,
Смысл развлечения презрев.

Долбит, взрывает, режет в кадрах
Сценичный бред полувранья!
А если всё исчезнет завтра…
В чем мысли обрести себя?

Пустые тайники художеств
Смердят гордынею творцов.
Их голод нарциссизма гложет –
Мертвы и духом, и лицом.

Как холодны, глупы движенья.
Тела в трико – а не балет.
Одно лишь самовыраженье,
Рисунка танца нет как нет.

В угоду пошлости минутной
Худреж все роли искромсал.
И жестом диким, слогом мутным
Актеры опускают зал.

Баландой, музыкальной кашей
Толпа объелась, обпилась.
Ползет искусство червем фарша,
Над фаршем сердца посмеясь.