О чем белеет парус одинокий

Страдания — это еще не повод писать стихи… Во всяком случае, не повод писать плохие стихи и их обнародовать. А таких «страданий» выпускается книжками и сборниками миллионы. И как-то они легко выходят, они вездесущи, провинциальны (в худшем смысле), промежуточны… Заполняя промежутки бездуховной жизни нашей, они, конечно, помогают ослепшему и оглушенному обывателю вспомнить названия слов обесценившихся, но отнюдь не дают саму ценность. Они — газеты, которые уже сегодня — «опавшие листья»…

И чем красочнее и утонченнее оформление этих книг, чем лучше бумага, — тем горше упрек всем нам — это наши вкусы, господа! Способные едва на лакировку?..

И так — от глянца до оберточной бумаги, от философского словоблудия (славоблудия!) до школьного словаря разлилось море разливанное страстей и бурь. И посреди этих масс воды и пены Лермонтовский Парус едва ли просит бури. А не ищет ли он спасения от графоманства, от проеденных солью и рыбами образов и обломков рифм… Конечно, на этих обломках выплывают и Начинающие, проходя в таком плавании свое ученичество… И их нежные, добрые, средние стихи все же хороши и просты — потому что не пошлы. Это соломинки поэзии, которые может и спасают кого-то. «Нам не дано предугадать…» И они имеют право на существование. Главное, что их звучание чисто и не тщеславно. А страдание, как всякая страсть, редко лишено рисовки. И «страдалец» в своих произведениях будет все более и более украшать себя и испытывать терпение читателя, хотя последний уже давно прочел меж строк его истинное лицо. И его искренне жаль, «ибо из всех голосов самый неприятный есть голос осла».

Справедлива реплика со стороны: — Не хочешь — не читай. Никто не принуждает! Или — Всё должно увидеть свет, даже самое плохое и слабое, чтобы сотворивший его ужаснулся своей ошибке. Но как известно, «слово не воробей…» Слово также живет, действует, умирает, убивает, радует, как и любая другая область нашей жизни. Мы же не допускаем уродства, серости и пыли у себя дома, то, почему все это должно быть в наших же магазинах, в школах, в ВУЗах, в массовой информации… Конечно, есть категория «вкусов», о которых не спорят. И где та планка, за которой начинается истинная поэзия и литература и вообще искусство?.. И кто или что может ее поставить?..

Задача на первый взгляд нелепая и даже глупая, и не разрешимая. В конце концов, пусть каждый по мере его сознания питается той духовной пищей, которая ему близка, или нужна в данный момент. Не всякая форма может быть постигнута каждым, как не всякой истине место и время приоткрываться. Но одно почти понятно всем — ЖИВОЕ ДОБРО.

И посреди этого неподъемного валуна ТЕРПЕНИЯ в духовности нет-нет да защемит узкая щелка ТЕРПИМОСТИ, и из нее засеребрится маленькой струйкой сама ПОЭЗИЯ. И, может, что-то подскажет…

 

* * *

Это как пух,
который летит
непредсказуемо
и никогда не достигнет земли…
Это как слух
абсолютный, — без надобности,
ибо Музыка — его Родина
да и та — тишина…
Это что-то — на кончиках пальцев —
подносишь к губам,
дунул —
и нет его…
Это как тонкий укус!
И вот навсегда ты Красавица Спящая,
твоим снам завидуют даже
феи и корифеи…
Это обратная связь —
с россыпью звезд
и с колье
из твоих восхищений…
Это как Глаз,
что цветет, прожигает, питает
и что-то
всегда прикрывает…
Это — где-то в подпалинах
мыслей твоих
абсолютно верно
и на веру…
И в проталинах
весело множится,
всё изменяясь,
играя…
Это с чем-то — немножко,
это всегда обо всём,
лишь о себе ничего,
разве воздуху нужен глоток…
Это былинка,
которая станет и лесом,
и лугом,
и другом…
Это слегка невпопад,
ниоткуда,
не долго,
но точно…
Это всегда неожиданно,
потому что легко,
и свободно,
и щедро!