Хлеб в соль,
Тело в дело.
Устремляю боль
В радости пробелы.

Жизнь в риск,
Дни — в годы.
Сердца голый писк
В океан свободы.

1993

Задушены фразы
Галстуком лжи:
Не любишь? —
Так и скажи.

Вместо ответа
Улыбка змеей.
И галстук какой-то
Не твой.

Ты их вообще
Никогда не носил.
А в этот —
Булавку вонзил.

Давишься,
На себя не похож.
Змеится галстуком
Ложь.

Да в модной булавке
Глубины мои
Застряли
Рубинами…

1988

Слепая, мокрая жалость
Стирает дни.
От осени — все что осталось —
Глаза одни.

За толпами серых шинелей
Сплошных дождей
Растеряны… В белой постели
И ночь, и день.

И выплаканы, и безбровы
Глаза любви.
Все ищут душу и крова.
Возьми мои!

1989

Услада вечера — дождя сырые лапы:
В прихожей хлюпают, потом в моих глазах
Стихают, тяжелеют в старых драпах
И в не дострелянных зонтах.

И вдруг случайное движение озноба —
Продета в чашку, греется рука,
Бумаги скомканной осевшие сугробы
Перетекают в облака.

Спасибо, дождь, за добрый тихий вечер.
С тобою тоньше блики красоты.
Единственный мой друг… Пылают свечи,
Как одиночества цветы.

1989

Жизнь дороже.
Письма реже.
И луна
худою рожей.
И зима
меня зарежет
холодом
и бессапожьем.
И земля
в меня забросит
одеялом
и подушкой.
Ветер
тело отморозит
и оставит
только душу…

1992

Урод —
стоящий у самого рода,
у корней настоящих,
собою, болящим,
являя огрехи породы.

Ее одержимость
и живость,
но только не лживость.

Стою очарованно,
руки ломая,
и губы разорвано
лыбятся — ровно,
таинственно… все понимая.

1992

Мычание,
ржание,
просто миродрожание —
В наших губах и легких
ветер далекий.

С утра и до вечера
будто бы есть чего
делать —
гулять, загонять
дух свой в тело.

А после
дрожать
меж небом-землей зажатым,
на мумию схожим,
под одеялом кожи.

1992

Листьями сыграно
В солнечном прочерке
Все, что мне выдано
Днями полночными:

Что-то последнее,
Что-то просящее…
И не победное,
А уходящее.

Осень короткая.
Снега — по щиколоть.
Узкое, кроткое,
Выстоишь ты-то хоть?

1992

Мышки
от голода бегают
вперемежку с мурашками.
Из тела
худого и белого
дух — на выдохе!
Если б
башка не болела
на вдохе — от холода,
Я бы
давно полетела,
сомнения вытряхнув…

1992

Бравый детина в отставке
Наперерез мне:
«Девушка, там же война!»
Пафос его гордо-гадкий,
С зубов — слюна.

Вот потому и иду я
В кабину времени,
К друзьям сухумским в прорыв…
Голосом дотяну ли
Руки до них?

1992

К шкафу мышонок приник,
Возится, спать не дает.
Ладно, пускай поскребет,
Только б не трогал книг.

Моль в разъяренной пыли
Ищет клубок на обед.
Да хоть все кофты бери,
Только не засти свет.

Просится в хату пожрать
Мурчик, соседский кот.
Я ведь полнейший банкрот —
Только смогу целовать.

1992

Выбираю безлюдную улицу —
Что в углах, тупиках сутулится;
Узкой ножкой по лужам ступает
Босиком; без машин и трамваев,
Бесфонарная, поперечная,
Освещают ей звезды вечные;
Под старинный булыжник катится —
То потупится, то попятится;
Одинокая, встанет у тополя,
То вдруг окнами
Пусто захлопает,
Надрывая разбитое сердце
И не пустит никто согреться;
В очень длинное
странно одета,
Под названьем —
Дорога поэта.

1992

Посиневший ноготь
Заложу в кулак,
Закушу губой
Этот летний холод,
Странный полумрак
Надо мной, живой.

На земле прибитой —
Ливнем с глаз долой! —
Весь каштанов цвет.
Я с весною слита —
Прячу под полой
Съежившийся свет…

1992

С тростью из бывшей винтовки,
С призмами старых очков
Движется на изготовке
И на прицеле толчков:

Здесь не спеша поскользнулся,
Там от души наследил.
Дайте рукой прикоснуться,
Где он, святой, проходил!

Внуки — в удобстве бесстрашном,
С хлебом былых баррикад,
Тона хорошего важный
Их несгораемый art —

Лоск на прогнившие дыры,
Лак на кирзовый сапог?
Дедушка — гордый задира —
Тащится вглубь на Восток.

Гляньте — он смертник и хроник.
Но из слезящихся глаз
Дерзкий и славный ребенок
Весело плюнет на вас.

1990

Да, жизнь настала на износ,
И я дышу на этом слове —
В нем столько плодотворных слез,
Благой и терпкий запах крови.

Да, жизнь настала отмерять
Труды и версты — красной ниткой.
И даже если умирать,
То — на костре иль под пыткой.

1990

Я вновь стихи переживаю…
Глаза закрою — зацветают
Они на тонком полотне
И на рассвете увядают,
Отговоренные по мне.

Не сплю по первому дыханью,
По полудетскому шептанью,
По не дающимся складам.
За их ученое незнанье,
За их незрелое призванье
Я все сокровища отдам.

Резвятся быстрою толпою,
Ведя полночною порою
Свою отважную игру.
Они дозреют, поредеют
И вслед за Пушкиным посмеют
Дознаться: «Вся я не умру…»

1990

Віє вітер, віє буйний,
Дуби нахиляє.
Сидить козак на могилі
Та й вітру питає…

Под моим плечом тяжелым,
Каменной десницей
Ни товарищ, снятый с кола,
Ни сестра-девица,

Панской ласкою убита,
Ни сынок безвинный.
Здесь лежит землей забытой
Матерь Украина.

Не запахана волами,
Не густеет житом.
Только черными крестами
В рушниках расшита.

От того ветра гуляют
И деревья гнутся,
И уже никто не знает,
По ком слезы льются.

Отвори, козаче, камень
Старый и соленый!
Замахал в ответ руками…
Свежий дуб зеленый.

Сколько ждать, чтоб встали братья,
Напитались силой,
Чтоб раскинули объятья
Украине милой?..

1991

Воспоминаний белые стада.
На плечи — бурку,
И в полночь непочатую страдать,
Топить печурку.

Сойдемся на зачитанных стихах
До красных ссадин,
Что облипает длиннополый страх
Ознобом сзади.

Столкнемся на затверженной любви
Больными лбами.
Под нашими ногами — ни земли,
И ни прогалин.

А чистые отары неспроста
Мычат и кружат.
О, ветер занесенного хлыста
По нашим душам!

1990

Темный и прочный
мрак одиночный,
ночью пошитый колпак.
Иглами схвачен,
вмиг одурачен
и околпачен дурак.

Кто поумнее
сладким елеем
Чтят островерхий убор —
Тиары судей.
Шапки, не люди,
Шапочный правят разбор.

Только дурашка —
грудь нараспашку —
с неба жует леденцы.
А на заплатах
смехом объяты
его колпака бубенцы.

1990

Мы в сирени стояли —
Расцвели снегопады!
Снег душистый хватали
Ртами, ждущими правды.

Не засеяны в земли,
И не подняты к раям:
Мы романтики — тем и
По планете летаем.

Нам ветра — одеяла,
А соцветья — постели.
Чистотой этой талой
Мы навек заболели.

Мы в сирени стояли,
В снегопадах цветенья,
На траве отдыхали
Наши белые тени.

1990

Город Васильев,
Остров студентов,
Берег России —
Купцов и поэтов.

Балки и тралы,
Символов стая.
Я по каналам
Твоим полетаю.

Нотами строчек,
Ветками линий.
Стрелка — заточена:
В бой, эскадрильи!

Римский, не Финский,
Залив для мелодий.
Где-то вдоль пристани
Корсаков бродит.

Так ли не спится
Ночью белёной
Юным девицам
От глаз Гумилева,

В бровь — косоватых,
Мечущих звезды…
Пирс для крылатых —
Васильевский остров.

1991

Когда снега ручьями разольются,
А по камням изгибы побегут,
Кудрявые улитки разовьются
И платье распадется на лоскут —
Запахнет жизнью…
Оборвутся балки,
Раскрошится доверчивый гранит.
И будет утро, и не будет жалко
Гармонии, стоящей на крови.

1992

надо куда-то пойти,
что-то сделать,
кого-то найти.
но я непростительно гола
влажной медью тромбона

одеваю тряпье —
подбираю…
и нутро свое
прикрываю,

но не хватит
и всех заплат света
на пространство
поющее это…
даже красного
с черным
над захватанным
горлом.

1992

Вызываю на себя
губы ваши —
улыбающиеся
разукрашу,

распетрушу в пестроту
откровенья,
что по сторону, по ту —
вдохновенье!

1992

1
узкие
столбцы
тусклые
сосцы
околевшей
суки
одолевшей
скуки

2
от скуки
я телом уже,
от скуки
схожу на нет…
как будто бы
отутюженный
и выставленный
скелет.
Вокруг
то буря, то натиск —
живительны и громќи!
А мне так хочется
спати
и слушать свои
позвонки.

1992

таращу
глаза —
все чаще
слепа

то воздух
«слезит»
полоску
зари,

вверх ноги
задрав
лес бродит
устав

то черная
синь
к вечери
басит

то мертвенный
звон
на вертеле
слов

и вдруг в облаках —
живительный взмах!

1992

В ночь как в могилу ложусь —
Сил неистраченных груз.

И как свидетельство в том —
Звезд наперченных кругом!

Эту разруху мне грызть —
Остро оконченных брызг,

Эту муку просевать
В мерзлую вечность-кровать…

1992

Весна! Безумствуют студенты.
Одеты — кто во что горазд,
И прячет тел весенний растр
Незрелые безудержные маки…
Но ярки!
Ярче яркого наружу
Выносятся, спешат глаза и платья,
Полотнища, глазищи —
Столько пищи
Голодным юным лбам,
и демонстрантам
Вдруг столько не объятого пространства —
И плеч не обнятых,
не сбитых с толку амуров
да и жрецов, давно заклятых,
из деканата…
Весна!

1992

Рявкнет ящик почтовый беззубым нутром.
Над моею облупленной аркой
Месяц — страж безголовый — сияющим ртом
Беззаботно закурит цигарку.

Я глотаю все это сияние всласть
И, едва удержав до рассвета,
Подпираю собой всю небесную страсть,
Что ложится на плечи поэта.

1992

пусто вам, дети, будет…
хруста костей на хрусте
детских неразвитых грудей —
война вас
разбудит…

рано вам, дети, рано —
эти незрячие раны
карих, зелено-синих…
как траву —
скосили…

1992